Home История “Белогвардеец”

“Белогвардеец”

by admin

“Летом 1961 года мы, семьей, отдыхали у Людмилы Ивановны, родной тети моей жены, в городе Морозовске, около Волгограда. Здесь, в бывшей казачьей станице Морозовская, родился муж Людмилы Ивановны – Николай Семенович Скориков.

Он предложил мне сходить посмотреть на донского казака, живого, настоящего белогвардейца. Я ответил ему, что мне это не интересно и отказался. Через несколько дней, он снова мне предложил сходить к белогвардейцу. От нечего делать, я согласился.

Шли мы берегом вдоль реки Быстрая, позади дворов. Затем поднялись на обрыв и пройдя мимо дворов, вышли к главной дороге. «Вот он, сидит белогвардеец» – указал Николай Семенович на старичка, сидящего во дворе, через дорогу.

Мы перешли дорогу и вошли во двор. На низенькой скамеечке сидел не большого роста, худой старик, одетый в теплый ватник, в валенках, с отрезанными голенищами и в зимней шапке – треухе. Он нарезал в миску мелкими кусочками арбузные корки. Мы подошли к нему и поздоровались.

«Здравствуйте, милые люди!»- ответил он тонким, писклявым голосом. «Какой же это белогвардеец? – невольно подумал я, да еще и с бабским голоском! Николай Семенович, видимо, ошибся!»

«Добрая женщина подарила мне трех маленьких гусят. Вот, они уже подросли!» – он кивнул головой в сторону трех гусей, клюющих что – то в траве, недалеко от него. Нарезаю им арбузных корок. К Рождеству Христову и к Новому Году у меня будет запеченный гусь! Какая благодать!»

Я внимательно его рассматривал. Обнаружил в его седой щетине, на подбородке, золотистые волоски. «Так он, оказывается рыжий! – подумал я. У него были маленькие, с хитрым прищуром глаза. Он кончил нарезать корки, поднялся, высыпал их из миски гусям и пригласил нас в свою хату.

Его дом из глиняного самана, с толстой камышовой крышей, каких в Морозовске уже давно не осталось, врос в землю, а окошки были в полуметре от земли. Чтобы войти в дом, нужно было низко наклонять голову. Через три ступеньки наступаешь на глиняный, мазаный пол. Почти весь пол застелен циновками. После летней жары попадаешь в приятную прохладу. Слева комната, а справа дверь, возможно, в кладовую.

Старик снял телогрейку, и шапку, повесил на крючки, скинул валенки, одел на ноги самодельно сшитые тапки, прошел в комнату, перекрестился на иконостас и сел на лавку к столу. Он оказался совершенно лысый. «Проходите, проходите сюда и присаживайтесь, – пригласил он нас. «Вот, в этой комнате я и родился . Этот дом построил еще мой дед, мабудь лет сто назад. Раньше добротно строили.»

В большой комнате, с двух противоположных сторон по два окошка. Вдоль стены длинная, широкая лавка, на которой можно спать. Перед лавкой квадратный стол с тремя стульями. Напротив стола – печка с плитой и лежанкой.

В углу иконостас с потемневшими иконами и лампадкой. Под ним стоит маленькая тумбочка с молитвенником. Старинный шкаф для одежды. Небольшой комод для белья. Около печки полки с посудой. Мы осмотрелись. В комнатке по домашнему уютно . Стоит деревенский запах .

“Зачем пожаловали ко мне, добрые люди?” – спросил он. “Пригласил своего родственника из Ленинграда посмотреть на живого белогвардейца” – ответил Николай Семенович. «А на меня нечего смотреть. Я не картина и не икона. Ничего интересного во мне нет. Но, раз пришел, то пусть посмотрит. Я не возбраняю.»

“Скажите, зачем вы на улице одеваете все зимнее?” – спросил я. «От возможной простуды, от ветерка. Кровь ведь уже плохо греет». «Вы, действительно, воевали белогвардейцем?” – задал я вопрос. «Я был в казачьей дивизии, которая находилась в Белой Гвардии».

«Разве в Гвардии служили такие низкие и щуплые, как вы?» – удивился я. «Служили, молодой человек! Служили. Надо смотреть не на рост, а на удаль человека» – ответил он, вроде, с укором. “Расскажите нам немного о себе, как воевали, где так долго скрывались?” – попросил его Николай Семенович.

«Рассказывать мне, по сути дела, нечего. Очень плохо я прожил свою жизнь. Нет у меня ни семьи, ни детей, ни родственников. Остался к старости бобылем на свете. Такое, видно, мне наказание Господне!» Он вздохнул и перекрестился.

«Родился я в 1895 году. Дед мой был станичным атаманом, отец был есаулом, а я простым казаком. Все они были высокого роста, а мне с ростом не повезло. В кого я пошел – неизвестно. В казачьих семьях как заведено? Если родился мальчиком, значит с детства должен готовиться к военной службе .

Я сызмальства научился верховой езде. Потом на всех сборах брал призы по вольтижировке. По рождению я оказался левшой и обладал большой силой удара. Мне это хорошо помогало в боях. Делаю замах правой рукой, а перехватываю шашку левой и рублю слева. Иногда разрубал человека , чуть ли, не до пупа.

Я, ведь удар наносил не чисто рубящий, а режуче – рубящий, то есть немного шашку протягивал на себя. Рост мне помогал. В бою вертелся как волчок. Иногда, от занесенного надо мной клинка, мгновенно нырял под коня и уже оттуда наносил колющий удар. Враг такого от меня приема не ожидал, а мне это было на руку». «Скажите, а много вы людей порубали?» – спросил я. «А я не знаю! Не считал. Мабудь сотню, мабудь, две».

«Значит, большой грех приняли на себя?» – заметил я. «Никаких грехов я не сотворил – возмутился он. Я убивал не невинных людей, а врагов матушки России. Это грехом не считается». « А много лет вы воевали? – снова спросил я.

«И в русско-германской войне и в гражданской войне воевал. На германском фронте воевать было легче. Все время знаешь, где враг. А в гражданской войне, иногда и не знаешь, где свои, а где большевики. Мне пришлось воевать и вместе с Махно и против Махно. Лютая вражда была с большевиками. Да и народ вел себя по разному. Кто был за большевиков, а кто – против. Порой трудно было разбираться».

«Скажите, а в расстрелах вы принимали участие?» – задал я новый вопрос. «А как же ? – словно удивился он. На войне, как на войне. Все приходилось делать. Они наших расстреливали. Мы их расстреливали». «А какое чувство вы испытывали, когда расстреливали?»

«Ненависть и необходимость. Если врага не расстреляешь, то завтра он возьмет оружие и будет с тобой драться. Для этого и расстреливаешь». «А женщин и детей приходилось расстреливать?»

«Женщин приходилось, а детей – нет. Помню, попалась нам одна баба – коммунистка. Она у них была комиссаром. Красивая стерва, в кожаной тужурке с портупеей. На допросе нагло себя держала. Командир и приказал мне ее расстрелять . Она услышала , взглянула на меня и у нее появилась на лице наглая усмешка. С каким удовольствием я всадил свинца ей в лоб!»

«А как вы закончили воевать?» «Это произошло в Крыму. Красная армия побеждала. Мы оказались в Крыму. Отступать было больше некуда. В Севастополе стали ждать прихода парохода, чтобы уплыть за границу. Командир дал мне записочку своей жене и ее адрес в Симферополе и приказал скакать за ней и привезти к нему.

Когда я с ней вернулся на пристань, то пароход уже отчалил и удалялся. Такая оторопь меня схватила и злость на эту казачку. А с ней случилась истерика. Многие люди на пристани были в отчаянии, что остались. Что оставалось делать? Не стреляться же! Самоубийство – это смертный грех. Немного поуспокоился и решил пробираться к себе на Дон, в станицу Морозовскую.

Жене командира отдал коня, чтобы продала или обменяла на что – либо. Всё же, какая – никакая, а помощь. Всю свою одежду, даже нижнее белье, сменил на давно ношенное и полу рваное, чтобы не привлекать к себе внимание и двинулся в Мариуполь, затем в Таганрог, в Ростов на Дону, а оттуда уже в Морозовскую.

Такой избрал маршрут. Шел пешком и только по ночам. Документа у меня не было и пришлось принимать все меры осторожности. С великим трудом добрался я до Морозовской. Домой не дошел. Добрые люди мне сказали, что всю мою семью коммунисты расстреляли и ищут меня.

Пришлось скрыться в плавнях. Так начались мои скитания в плавнях и на болотах. Я очень боялся расстрела. Почему? Сам не знаю. Дико боялся. Самое тяжелое время нахождения в плавнях и на болотах, так это – летом, когда мошкара и комары заживо тебя грызут. Такие кровопийцы. Мир не без добрых людей. Без их помощи я бы не прожил.

У одной женщины, на хуторе, я три зимы по шесть месяцев прожил. Она хороший схрон мне устроила. У другой женщины тоже долго жил. Советская власть землю крестьянам не дала, обманула их. Хуже того, она их разорила и многих извела. Она не от Бога, а от Сатаны. Я все время ожидал, что она, вот вот, рухнет. Поэтому и невзгоды все терпел. Но так и не дождался.

Постарел и стало мне невмоготу больше скрываться. Как ни боялся расстрела, а тут решил сдаться и что будет, то будет. Станица Морозовская уже стала городом. А какой из нее город? Только железнодорожная станция стала крупной . Остальное все, как было, так и осталось. Правда, домов мазанок почти не стало.

Пришел к председателю горисполкома и говорю ему, что я белогвардеец, сдаюсь и можете меня расстрелять. Он удивился, откуда, дескать, я к нему свалился? Я объяснил. Он мне и говорит: « Ты, что, дед, сдурел? Никто тебя расстреливать не будет. Ведь, давным-давно была вам амнистия. Почему же так долго скрывался?

«Я ответил, что не поверил большевикам об амнистии. Думал, приманивают, чтобы расстрелять. Подумать только, я воевал против советской власти, а она мне выдала все документы, да еще и пенсию дала в десять рублей и от уплаты налога освободила. Есть денежка на хлебушек, соль, спички, муку, крупу и постное маслице.

А много ли мне надо? Иногда и люди добрые помогают. Недавно, кто-то дровишек на зиму привез. Я их попилил, порубил и в сарай сложил. Слава Господу! Вот теперь и живу здесь». Он закончил свой рассказ. Мы поблагодарили его, попрощались и ушли.

Когда вышли из подворья, Николай Семенович и говорит : «Вот и повидали белогвардейца! Тяжелую жизнь он прожил!» Я согласился. Всю дорогу домой мы шли молча. Я шел и размышлял о громадной силе убеждения человека. Его убеждения, его верность матушке России, давали ему силы все в жизни стойко переносить и сохранить их до самой старости. Насколько тверд в своих убеждениях русский человек! Не сломить!

В последующие годы я неоднократно приезжал отдыхать в Морозовск. Но почему–то, не вспоминал о белогвардейце. А когда вспомнил и спросил о нём Николая Семеновича, он сказал, что старик уже давно умер. Мне на душе стало его очень жаль.”

Виктор Голицин, Аксай.

Картина Николая Гусарова.

Связанные

Оставить комментарий