Home История Воспоминания казачки станицы Пшехской, Поляковой Анны

Воспоминания казачки станицы Пшехской, Поляковой Анны

by admin
Семья Евдокима Полякова

В памяти пожилой, много повидавшей казачки сохранились воспоминания о детстве, которое пришлось на времена Гражданской войны, репрессий против казачества и голодомора, о юности, когда шла Великая Отечественная война и была оккупирована родная станица.

Дед мой, Евдоким Феоктистович Поляков, был для меня как икона. Я так его любила, так любила, что вы себе не представляете… Видный, крепкий такой казак, борода, усы, ордена на Георгиевских ленточках. Пел хорошо, пел и в церкви на клиросе. Был помощником атамана станицы Пшехской. Жил Евдоким Феоктистович недалеко от Атаманского правления, по той же улице. Балочку перейдешь и сразу слева дом деда. Женился Евдоким Феоктистович на польке 16 лет, звали ее Василиса Ивановна. Василиса была хорошей хозяйкой, и дед любил похвастать перед друзьями и соседями женой. Часто звал гостей. Цветником, который развела Василиса перед домом, приходили любоваться и с других улиц. Никто мимо не проходил, чтобы не полюбоваться такой красотой. У бабушки Василисы, как мне запомнилось из детства, на столе всегда была белая скатерть и цветы. Рядом Демченко жили, Вера Демченко моя подруга. С Катей Севостьяновой дружили, часто в церковь ходили. Церковь у нас была чудная, такая чуть голубоватая и два купола. Так мы любили в церковь ходить, причащаться. Батюшка называл нас самыми примерными прихожанами. Играли на улице с детворой. Мишка Фурсов мой жених был постоянный, а брат был «священником» и венчал нас в балке, одев нам на голову чугунки. Мишка погибнет на фронте в Великую Отечественную войну. А пока мы были детьми и были счастливы.

В 1932 или 33-м году осенью приехали нас раскулачивать. Мы, дети, настолько рады были повозке, что даже не смотрели, как выносят со двора и грузят наше добро. Каждый старался уцепиться за повозку, чтобы прокатиться. Я была самой бойкой, всех растолкала, уцепилась. Брат даже попросил, чтобы дядька мне кнута дал. Кнута я получила и повозки уехали. Ничего мы тогда еще не понимали. Помню, как увозили в ссылку семью казаков Коршуновых. Они рядом жили. На повозке сидели пятеро детей, дед с бабкой и родители. Была ранняя весна, грязь, холод, а они все босые. Я еще тогда стояла и думала, почему они одетые, но босые? Почему те, кто на телеге не плачут, а все тетки, стоящие вдоль по улице, плачут и причитают? Больше о них никто ничего не слышал. Много семей выслали тогда. У нас все забрали, и мы стали пухнуть от голода. Помню мой дед, Евдоким Феоктистович лежал в углу на соломе и умирал. Лицо опухло, глаза уже не открывались, а я ему все водичку носила. Кто-то из соседей сжалился, принес маленький кусок коровьего вымени, мать поделила, так мы его сырым съели. Дед есть не стал, спрятал в солому на другой раз. Так мы, как голодные волчата стащили у него этот кусок. Помню, как дед плакал. Потом я подошла, а он мертвый… Мы были опухшие от голода, но я пошла в школу. Рядом с церковью была маленькая школа. Очень яркое воспоминание детства, как, не доходя до школы, я увидела крошку хлеба в грязи, маленький такой кусочек, а рядом стояла большая собака. Я стояла, не сводя глаз с этой крошки, но очень боялась собаку. А собака худая, слепая, уже, наверное, и не чуяла этот хлеб. Я стояла очень долго, надеясь, что собака уйдет, и боялась протянуть руку. Не знаю, сколько бы еще я там простояла, если бы не вышла учительница Брацило Анна Львовна. Она крикнула: «Нюся, иди сюда, и я пошла, я не могла ослушаться. А эта крошка хлеба до сих пор в глазах стоит. Анна Львовна Брацило вела в Пшехской школе начальные классы, помню, что говорила она с акцентом. Муж ее Мефодий Трофимович Брацило, с усами, благородный такой, вел естествознание и химию. Их сын Толик и Иван Леташин были влюблены в меня. Писали любовные письма и бросали в колодец, он был без воды. Они оба погибнут потом на фронте.

Скрипниченко Мария Павловна вела историю, а перед войной стала директором школы, а муж ее Иван Иванович – математику. Евгений Иванович Доброхотов вел литературу. Ах, как он ее читал! Его расстреляло НКВД, как предателя народа, в 1940 году. В 1937 расстреляли директора школы Юлия Андреевича, он скрыл, что его отец священник. Очень жалели за ними, хорошие были люди и учителя. Сколько людей тогда пострадали ни за что! У меня была подруга Нюся Лобачева. Мама у них умерла, и отец сам воспитывал пятерых детей. Жили они на «донском краю». Как-то раз возвращаясь с работы, их отец сказал памятнику Сталина в сердцах, который стоял в Пшехском парке: «Ну что ты в одной руке уже держишь, а второй все еще просишь?!» Он сказал, а кто-то услышал. Отца забрали. Дети стали ходить побираться. Но кто подаст детям врага народа? Да и самим есть нечего. Кроме Нюси никто не выжил, все умерли от голода. Через несколько лет, когда я встретила Нюсю, она рассказала об этом и о том, что сама выжила благодаря тому, что казак Гриценко не побоялся, взял ее замуж. Но все равно, как-то не так мы тогда ощущали происходящее. Что у нас в голове было не понятно.

Помню, как церковь ломали, веревками тащили купола. Я уже тогда в школу ходила и была октябренком. Я даже радовалась, как и другие дураки, что ее ломают, и не могла понять, почему бабушка Василиса потеряла сознание. Нам в голову тогда вбили другую идеологию, я подозревала всех соседей, родственников, искала среди них контру. Подозревала даже собственную мать. «Если отец к красным пошел, а на нас все равно косо смотрят, значит в матери дело, значит с нею что-то не так, значит, она в чем-то перед Советской властью виновата?» Выходила на улицу и как ярая «сталинистка» кричала «кулаки проклятые, да чтоб вас раскулачили». Сейчас, вспоминая все это, я плачу от обиды, что с нами со всеми сделали… Бедная моя мама, сколько она пережила из-за меня. Помню, как я пришла, сняла серьги и сказала, что носить их не буду, потому что я не буржуазия. На собраниях я орала, что голод сделали нечестные кулаки. Она меня даже не ругала, просто говорила тихо: «Ты умная девочка, вырастешь, сама все поймешь…» А пока я очень любила Ленина и очень обижалась, что бабушка Василиса била чеплейкой его фотографию на стене повторяя: «Где мука? Где мука?» Позже мне расскажут, что второго моего деда, маминого отца, Никифорова Елизара Григорьевича в 1919 году вместе с другими Пшехскими казаками зарубили за речкой. Было ему 42 года. На войну его не взяли по инвалидности, он сильно повредил ноги на скачках. Зато руки были золотые, большой трудяга, руки в мозолях. Брат деда, Иван Григорьевич, знаю, что воевал в Первую мировую войну. Жила семья Елизара Никифорова на подворье, где сейчас Кубанская, 9. Там проживает сейчас с семьей внук Елизара Григорьевича, Поляков Анатолий Александрович. Рядом дом Кривошеевых, это тоже было его подворье, там стоял второй дом. Его при раскулачивании Советы отобрали вместе с участком и подселили туда семью. Семья деда, где было 13 детей, стала ютиться в одной хате. Помню, как лазила к соседям, воровала свои же груши, чтобы угостить красноармейцев. Бабушку звали Степанида Семеновна Попова, она была донская казачка. Мама рассказала мне, как погиб мой дед, Пшехский казак, Елизар Григорьевич Никифоров. В доме Евдокима Полякова остановились «красные большие начальники». Прибежала папина сестра Татьяна и рассказала, что услышала разговор начальства о том, что Елизара Григорьевича заберут. Посмотрели, а уже ведут по улице людей. Руки связаны и между собой тоже связаны. Бабушка просила деда Елизара спрятаться под мостик. Дед ответил: «Если я спрячусь, тебя заберут». Деда забрали… На второй день женам разрешили пойти на место казни, но предупредили: «Будете плакать, тоже порубаем». Мама моя, Мария Елизаровна, поддерживала под руки бабушку Степаниду, у которой на руках была маленькая Наташа шести месяцев от роду. Бабушка нашла разрубленную фуражку деда и потеряла сознание. Когда вернулись домой, Наташа умерла. А мама моя после стресса три месяца лежала и не разговаривала. Больше об этом никто и никогда не скажет ни слова, чтобы спасти остальных…

Андрей Никифоров, брат Елизара, казначей в 1908 году

– Отец мой, Поляков Александр Евдокимович, после этих событий, массового уничтожения казаков в станице Пшехской, подался к красным. На наш вопрос: «Почему к красным?» Он отвечал: «Потому, что красные призвали. Призвали бы белые, пошел бы к белым». Тогда вообще никто не мог разобраться, что делать и что происходит. Забегут в хату кричат: «Ты за кого, за красных или за белых?» Одеты – кто во что. Ответишь за красных, а это белые, побьют. В другой раз забегут, ответишь за белых, опять побьют, потому что это красные. После приловчились, красные они матом ругаются, а белые они покультурнее выражаются, но бьют также. А если разобрать нельзя, тогда отвечаю «Я за тех, кто бьет». Рассказывал еще отец, как попали они с другом станичником Щепелевым в плен к белым, где-то под Усть-Лабинском. Служили в дивизии Жлобы. Повели их зимой по снегу на расстрел. И вот несется как ветер казак на коне. Подлетел и кричит: «Казаки?», «Казаки», – отвечаем. «Так почему же, мать вашу, такие сякие, царя – батюшку предали? А ну, дайте ребята, я сам этих гадов рубану». Солдаты согласились, и он погнал нас конем в балку. Когда отъехали подальше, уже тише спросил: «Пшехские? Ты Поляков, а ты Щепелев?…. Ну живите, дети и вспоминайте казака Макогона». И ускакал. Отец добрался домой, но сильно заболел и провалялся несколько месяцев. За это время многое поменялось, и никто его уже не искал. Когда потом в станице он встречал этого бравого казака с шикарными усами, кланялся и детям своим говорил, что это его второй отец, от верной смерти спас. У деда моего, Никифорова Елизара Григорьевича, которого красные зарубили за речкой летом 1919-го года, были малые еще сыновья: Степан, Петр, Павел… Мама моя Мария Елизаровна уже замужем была, а брат ее Максим как раз собирался жениться на Марине. Деда зарубили, мы стали неблагонадежные и невесту у Максима отбил НКВДшник. Максим смириться не смог, отчаянный, очень он ее любил. На их свадьбе Максим на скаку выдернул Марину через окно и ускакал, украл свою невесту. Как его только не пристрелили?

Взбешенный НКВДшник долго искал их и нашел где-то в горах. Когда поняли, что им не уйти, Марина попросила: «Максим убегай». НКВДшник все-таки женился на Марине. Она родила сына и назвала Максимом. Жили плохо, он избивал ее. Марина умерла.

Максим воевал на Финской войне. Потом женился и жил в Ленинграде. Семья пережила блокаду. Перед блокадой, бабушка Степанида Семеновна Никифорова поехала в Ленинград, чтобы забрать внука Сашу, хотела уберечь его от войны и голода. Когда возвращались назад, поезд разбомбили. Степанида Семеновна и Саша погибли там и похоронены в братской могиле. Максим после войны был председателем колхоза в Ленинградской области. В 1963 году он приехал в станицу, чтобы найти могилу Марины. Кладбище было заросшее кустарником. Это было время, когда на кладбище народ не ходил, все было предано забвению. Максим часа полтора ходил, но нашел ее могилу. Мы привезли его на мотоцикле, но на кладбище не пошли, не стали мешать. Долго он там сидел у нее… Никто не посмел его поторопить…

Про своего брата, Никифорова Павла Елизаровича, мама рассказывала, что, когда красные пришли, ему лет 15 было. Взяли они его куда-то проводником. Что там было – никто не знает. Долго его не было, потом пришел и говорит: «Я сейчас умру». Лег под иконы и умер в тот же день.

Никифоров Петр Елизарович учился в Майкопе, был кадетом. Когда красные наступали, их пароходами отправили во Францию. До репрессий и раскулачивания он присылал фото и посылки. Часто писал письма. Потом мать его попросила «Не пиши, ты нас погубишь». Петр заболел ностальгией по Родине. Когда наш станичник Борщев возвращался после окончания Великой Отечественной войны домой, он нашел во Франции семью Петра, но Петр уже умер. Его семья рассказала, что он очень скучал по станице, так и не смог привыкнуть к новой родине.

Сестра мамы, Марина Елизаровна, была очень красивой казачкой. Замужем жила несчастливо, но, когда от мужа не было долго вестей с фронта, пошла его искать. Пришла в штаб, офицер увидел ее и больше не отпустил. Поженились. Когда красные наступали, к дому Никифоровых подъехал фаэтон, в нем – Марина вся в кружевах. Обняла всех, попрощалась. Сказала: «Не знаю, встретимся ли?» Потом Марина объявилась в 20-е годы во Франции. Присылала фото в соболях, в вуали. Хотела забрать племянницу Маню, но мама сказала: «А кто в колхозе будет работать?» Тетя Фрося, Ефросинья Елизаровна, вышла замуж за грузина. В Грузии голода не было, и они присылали нам посылки с мукой, без них нам бы не выжить. Тетя Алиса после войны вышла замуж за летчика и жила в Ростове, работала там учительницей.

В Великую Отечественную войну наши станичницы – казачки, Катя Борщева и Козявина Маруся были зенитчицами и меня уже должны были забрать на фронт. Мама уже сухари насушила. Около села Великовечного мы зимой рыли противотанковые рвы. Ногу я сильно застудила, болела она у меня, болела, распухла. Потом стало совсем плохо и меня так и не забрали на фронт. В Пшехскую зашли немцы. Мама пошла к своей сестре Алисе, сказать, что я умираю. Тетя Алиса была учительницей в нашей станице и жила в учительских квартирах около парка. Она сказала, чтобы меня немедленно несли к ней. Я это помню смутно. Меня тащили несколько теток от улицы Кубанской, потом через угол парка, где сейчас дискотеку построили. Там, на том месте тогда немцы своих хоронили, и стояло много столбов с касками. Меня прямо через них потащили. Так мне и запомнилось: столбы и каски, столбы и каски…

Положили меня дома у тетки, а та потихоньку позвала врача из немецкого госпиталя, который находился рядом, в Пшехской школе. Немецкий врач осмотрел мою ногу и сказал маме: «Надо отрезать, а то она умрет». Мама ответила «Пусть лучше умрет». Врач покачал головой, и меня забрали на операцию. Оперировали в церкви, где алтарь. Когда я отходила от наркоза, орала: «Проклятые немцы, мы вас всех перебьем». Тетка очень испугалась, а немец сказал: «Не бойтесь, я просто врач». Я выжила, и ногу мне сохранили.

Мой брат Поляков Павел Александрович, 1927 года рождения, сбежал на фронт. Попал в юнги. На Северном флоте вывел катер из боя, когда вся команда погибла. В 16 лет получил орден Красного знамени. Помню, читала книгу, где было про это написано, название сейчас не помню.

В 1945 году я привезла показать мужа, Алексея Чебушева, маме. Он летчик, очень хороший человек. Долго не решалась на это, думала, что бросит он меня, когда все узнает. Потом рассказала, что мы казаки. Свекровь не любила меня и при каждом удобном случае высказывала мне, что казак — это плохо, слишком смелый и жестокий и о том, что они разгоняли демонстрации рабочих. Алексей настаивал, и мы поехали познакомить его с моей мамой. Приехали в Пшехскую ночью, постучались. Мама открыла, зажгла лампу. Стоит растерянная, босая, измученная, в юбке из немецкой плащ-палатки. Зашли, я представила мужа, присели. Вокруг страшная нищета послевоенная. В углу зашевелилось тряпье и стали вылезать мои маленькие сестры и братья Тоня, Таня, Толик, Тимофей… и карабкаться ему на колени снимать фуражку и откручивать звезды с погон. Я очень стеснялась этой нищеты, а он как будто не замечал ничего и даже ругал меня, что к людям труда нужно относиться с уважением. Он очень сдружился со станицей, с моей родней, полюбил мою семью. Станичники даже стали называть его казаком, и он когда приезжал, старался с каждым поговорить, повидаться, в гости сходить. К маме моей он всегда относился с большим уважением. Запомнилось мне, как-то, чтоб порадовать ее, повезли на концерт Кубанского казачьего хора. Много пережившая и от этого сдержанная в эмоциях, мама залилась слезами: «Это наряженные! А казаков наших убили! Всех убили! За что???»

Мне много лет, я сейчас рассказываю Вам все это как на исповеди. Я в последний раз приехала, чтобы посмотреть на родную станицу, на парк, на школу, на церковь, на дедовы подворья… Хочу увидеть все, что любила всю жизнь и люблю. Я попрощаться приехала… – закончила свой рассказ Анна Александровна. Жаль стало тетю Аню, что не увидит она своей школы, что от парка почти ничего не осталось и он уже не похож на тот парк, который она помнит… Я сидела слушала ее и понимала, что не найти ей уже ничего из того, что живет в ее сердце, что так бережно хранила ее память и к чему она стремилась. Спросила ее про захоронения в парке. Тетя Аня рассказала о могиле Гражданской войны, что, сколько помнит себя, могила всегда была, и она тоже за ней ухаживала, когда училась в школе. Рассказала, что Аню Андрейцеву похоронили тоже в этой ограде, молодая еще была, заболела и умерла, как говорили тогда, от переживаний. Она была очень хорошей женщиной, в отличие от ее мужа, председателя райкома, который был очень влиятельным, но нехорошо прославившимся в станице человеком. Он демонстрировал свою власть, вот захотел похоронить жену в ограде с солдатами и похоронил. Аню жалели все, досталось ей от жизни… – Я достала из сумки и молча положила на стол фотографии новоделов: Атаманского правления, братской могилы и парка. После паузы вопрос «Что это? А что казаки?» «А в нашей станице, тетя Аня, не казаки хозяйничают. Власть с диаспорами решает, быть нашим казачьим памятникам или не быть, воспитывать нам наших детей в казачьих традициях или нет. Красной школы нет вообще, ее разрушили уже давно, а это Атаманское правление обезглавленное («белая школа»), обелиск и парк, про которые Вы мне сейчас рассказывали, так это выглядит сейчас. «Кто же такое мог сотворить? Это же все старинное, это же память. Разве можно?» Она несколько минут смотрит молча на фото своими пронзительными очень умными глазами и качает головой: «А казаков-то много? Хочется родные лица станичников увидать…» Да нет, тетя Аня, другие лица увидите Вы в своей станице. Простите» Я чувствую, что не надо лишних слов, она все прекрасно понимает… Наша память — это наша боль, и кроме нас самих, она никому не нужна.

Записала Галина Великая-Юсупова

Связанные

1 комментарий

Роман Костылев 04.12.2020 - 23:41

Какие сильные воспоминания. Сразу чувствуешь что казачка пережила все эти ужасные события и прочувствовала на себе всю любовь власти коммунистов к казакам. Какие страшные воспоминания и какая трудная но в тоже время достойная жизнь. Эти воспоминания надо изучать нашим детям, читать в казачьих классах. Вот где правда и вот что нужно знать нашим казачатам, да и взрослым не помешает ещё раз напомнить о судьбе казачьего народа. А то у нас реестр уже возродился и теперь впал в становление. А чего становить то . Как стояли в стойле так и будут стоять.

Ответить

Оставить комментарий